Фрейд окончил переписку этого года и столетия стихотворением
Фрейд окончил переписку этого года и столетия стихотворением — единственным встреченным в письмах к Флиссу и, насколько мне известно, одним из весьма немногих им написанных. Оно появилось в честь рождения второго сына Флисса, явившегося в мир на пороге нового столетия. Стихотворение славит гипотезы Флисса о зачатии и возможности влияния на пол будущего ребенка. Ее содержание вызывает воспоминания о том, каким образом Фрейд в свое время откликнулся на идею Флисса о существовании мистической связи между заболеванием матери и зачатием у дочери. Возможно, что Фрейд писал это стихотворение с определенной долей иронии и возвышенные строки скрывают насмешку и скептицизм. Однако, вчитываясь в его строфы, мы можем обнаружить признаки того настроения, которое было характерно для сна Фрейда о препарировании собственного таза, ассоциации к которому вели к меланхолическим мыслям о смерти и надежде, что его дети смогут добыть для него своего рода бессмертие, завершив дело, которое он лишь начал. В стихах Фрейд выразил ту же надежду по отношению к Флиссу и его новорожденному сыну.
Не странно ли, что на пороге нового столетия такой человек, как Фрейд, мог позволить себе подобные «сны наяву» и что он выразил их по отношению к Флиссу в стихотворении, которое в то же время отразило и его сложные конфликты, тогда как дружбе между ними вскоре было суждено прерваться навсегда?
Новые идеи и планы зарождались тогда в голове Фрейда. Однако их развитие имело столь же неравномерный характер, который был свойствен и его более ранним задумкам. Фрейд хорошо понимал, что близок к решению новых загадок. Однако он не мог ускорить ход событий, а поэтому вынужден был ждать новой информации как от своего главного пациента — самого себя, так и от других своих пациентов, число которых в тот момент было весьма невелико. В этих обстоятельствах Фрейд медлил с написанием новых писем — ведь он решил больше не жаловаться. Как бы то ни было, 1 февраля 1900 г. он отправил Флиссу письмо, частично опубликованное потом Эрнстом Джонсом, назвавшим его «полусерьезным, но крайне любопытным самоопи-саиием». Впрочем, не думаю, чтобы это письмо можно было назвать «полусерьезным».