Фрейд указывал на крайнюю сложность задачи по восстановлению всех ассоциаций
Фрейд указывал на крайнюю сложность задачи по восстановлению всех ассоциаций к столь комплексному и сгущенному явному содержанию сна. При обсуждении этого сновидения в качестве примера «интеллектуальной активности в снах» основной поток его ассоциаций был направлен на объяснение отсутствия ужаса у который можно было бы ожидать с учетом специфики явного содержания сна, и аффекта смятения, с которым он пробудился от сна.
Ассоциации к словам «довольно странное» привели к воспоминанию о недавно состоявшемся разговоре о двух странных книгах X. Райдера Хаггарда, «полных скрытого смысла». Там говорилось о «вечной женственности»1, «бессмертии наших чувств»: это романы «Она» и «Сердце мира». Разговор также коснулся и собственной работы Фрейда, отразив предвосхищение им ее грядущей судьбы. Его гостья спросила:
«У тебя еще ничего не сделано?» — «Нет, мои бессмертные работы еще не написаны». — «Ну и когда же можно ожидать от тебя так называемого исчерпывающего объяснения, которое, как ты обещал, понять сможем даже мы?» — спросила она с долей сарказма в голосе. Тут я понял, что ее устами говорит кто-то другой, и промолчал. Я задумался над тем, чего мне стоило предложить к опубликованию мою книгу о снах, — в ней мне придется раскрыть слишком много сведений личного характера.
Все лучшие твои познанья Мальчишкам ты не можешь передать!2
...Ив том и в другом произведении главным персонажем является женщина; и в том и другом речь шла об опасных маршрутах. Один был описан в романе «Она» как ведущий в те места, куда еще не ступала йога человека. Замеченная мною во сне усталость в ногах напоминала о тяжести минувшего дня. Это чувство, видимо, соответствовало моему состоянию подавленности и неуверенности: «Сколь долго мои ноги смогут еще носить меня?» Путешествие в романе «Она» окончилось гибелью в мистическом огне героини, так и не сумевшей добыть бессмертие ни для себя, ни для других. Страх такого рода можно безошибочно определить в мыслях моего сна. «Деревянный дом», без сомнения, был также гробом, могилой. Однако в изображении этой самой неприятной мысли механизмы снотворчества сработали особенно умело. Однажды мне довелось побывать в раскопанной этрусской могиле близ Орвето. Это была тесная яма с двумя каменными лавками вдоль стенок, на которых лежали скелеты двух взрослых. Деревянный дом из сна внутри выглядел точно так же, с той лишь разницей, что лавки там были деревянные. В сновидении словно говорилось: «Если уж мне суждено остаться в могиле, то пусть она будет этрусской». А благодаря такой перестановке мрачные ожидания оказались трансформированы в желанные. К сожалению... сон может обратить в свою противоположность только лишь идею, сопутствующую аффекту, но не сам аффект. Соответственно этому я проснулся в «смятении» даже после появления мысли о том, что, возможно, дети смогут достичь того, что не смогли их отцы, — явный намек на тот странный роман, где личность сохраняла свою идентичность на протяжении более двух тысяч лет».