Фрейд был прав, говоря о «печальных мыслях о смерти»
Фрейд был прав, говоря о «печальных мыслях о смерти». Взамен «я еще не могу уйти» не прозвучало «я еще не могу умереть». Такие сны отражают чувства человека, взявшегося за решение непосильной задачи. Это явствует и из писем Фрейда к Флиссу, где он сравнивает себя с Иаковом, борющимся с Ангелом. Четыре десятилетия спустя Фрейд снова стоял перед похожей жестокой дилеммой: «Как долго я еще должен терпеть такие невыносимые страдания? Когда мне, наконец, будет дозволено вкусить «безмятежный покой» или даже попросить об этом?»
Толкование таких снов привело Фрейда к мысли, что рождение и смерть в снах могут быть представлены сходными символами (путешествие, корабль, поезд, море, река и т. д.). Эти символы появляются также и в мифах, религиозных обрядах и произведениях искусства самых разных народов. Ссылка Фрейда на обсуждавшийся ранее его сон о Гёте и паралитике и его связь со сном об инъекции Ирме и, следовательно, с эпизодом Эммы также указывают на то, сколь тесно сны Фрейда были обусловлены характером его отношения к Флиссу.
Тот факт, что проблема смерти столь часто появлялась в снах Фрейда, совсем не объясняется его «болезненной» зацикленно-стыо на пей. Следует помнить, что самоанализ Фрейда и его «Толкование сновидений» в значительной степени были стимулированы его открытием существенности влияния конфликтов раннего детства, связанных с родителями, братьями и сестрами, и, прежде всего, эдипова конфликта как в процессе нормального, так и аномального развития. Важную роль сыграло и то, что смерть отца Фрейда очень сильно повлияла на формирование его научных идей. Потому-то мотив смерти отца так часто всплывал в снах и ассоциациях Фрейда. Истолковывая подобные сны, Фрейд обнаружил, что за снами об уже умершем любимом человеке могут скрываться мысли о собственной смерти.
«Сны об умерших, но дорогих спящему людях поднимают трудные проблемы в толковании, которые не всегда могут быть удовлетворительно разрешены. Причину тому можно обнаружить в эмоциональной двойственности, доминирующей в отношении спящего к умершему. Очень часто в таких снах умерший для спящего словно оживает, затем вновь внезапно оказывается мертвым, а в завершающей части сновидения может снова ожить. Это сбивает с толку. Со временем мне пришло в голову, что такое колебание между смертью и жизнью означает безразличие спящего. («Мне все равно: жив ли он или мертв».) Разумеется, безразличие это лишь мнимое; оно призвано помочь спящему побороть его очень сильные и часто противоречивые эмоциональные отношения и, таким образом, является отражением в сновидении его двойственности. В иных снах, где спящий ассоциирует себя с умершими, выдерживать наше бремя нам часто помогает следующий принцип. Если во сне отсутствует указание на то, что мертвый человек и в самом деле мертв, спящий приравнивает себя к нему: ему грезится собственная смерть. Если в процессе сна спящий вдруг словно говорит в изумлении: «да ведь он же давно мертв», то тут же он отказывается от принятого ранее тождества и отрицает то, что виденный сон подразумевает его собственную смерть. Впрочем, я охотно допускаю, что здесь по-прежнему есть над чем поразмыслить».
Хотя Фрейд уже обнаружил после смерти своего отца, что у того, кто остается жить, гибель любимого человека обычно порождает чувство вины, ему еще предстояло открыть значение и метапсихологические следствия идентификации с умершим.